Денис Васильевич Давыдов. «Военные записки»
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18
Маневры того дня кончились в семь часов утра, то есть в
семь часов утра войска были уже на марше к лагерю. Отец мой, оставив свой
полк на походе, поскакал в лагерь во всю прыть своего черкесского коня,
на котором был на маневрах, чтобы там переменить его, скорее приехать к
нам и до прибытия Суворова исправить то, что требовало исправления для его
принятия. Уже он был на половине пути от лагеря к Грушевке, как вдруг с
одного возвышения увидел около двух верст впереди себя, но несколько в боку
— всадника с другим всадником, отставшим довольно далеко; оба они скакали
во все поводья по направлению к Грушевке; это был Суворов с одним из своих
ординарцев, скачущий туда прямо с маневров. Отец мой усилил прыть своей
лошади, но не успел приехать к нашему дому прежде сего шестидесятитрехлетнего
старца-юноши. Он нашел уже его, всего опыленного, на крыльце, трепавшего
коня своего и выхвалявшего качества его толпе любопытных, которою был окружен.
«Помилуй Бог, славная лошадь! Я на такой никогда не езжал. Это не-двужильная,
а трехжильная!»[9] Тут отец
мой пригласил и провел его в приготовленную ему комнату, а сам занялся туалетом:
подобно Суворову, он весь покрыт был пылью, так что нельзя было угадать
черт лица его.
Начали наезжать приглашенные на этот же обед другие гости:
я помню тогда дежурного генерала при Суворове — Федора Ивановича Левашова,
маиора Чорбу, Тищенку, о котором сказал прежде. Тут были также полковники
полков, собранных на маневры, все чиновники корпусного штаба Суворова, с
ним прибывшие, и несколько штаб-офицеров Полтавского полка. Из полковников
памятны мне только Юрий Игнатьевич Поливанов (кажется, тогда уже в бригадирском
чине) и подполковник Карл Федорович Гейльфрейх. Все сии гости были в полном
параде, в шарфах, и все находились в гостиной, где был отец мой, одетый
подобно другим, во всю форму, мать моя, мы и одна пожилая госпожа, знакомая
моей матери, приехавшая из Москвы вместе с нами. Она с первого взгляду не
понравилась Суворову и была предметом насмешливых взглядов и шуток во все
время пребывания его у нас.
Мы все ожидали выхода Суворова в гостиную. Это продолжалось
около часу времени. Вдруг растворились двери из комнат, отделенных столовою
от гостиной, и Суворов вышел оттуда чист и опрятен, как младенец после святого
крещения. Волосы у него были, как представляются на его портретах. Мундир
на нем был генерал-аншефский того времени, легкоконный, то есть темно-синий
с красным воротником и отворотами, богато шитый серебром, нараспашку, с
тремя звездами. По белому летнему жилету лежала лента Георгия первого класса;
более орденов не было. Летнее белое, довольно узкое исподнее платье и сапоги,
доходившие до половины колена, вроде легких ботфорт; шпага на бедре. В руках
ничего не было, — ни шляпы, ни каски. Так я в другой раз увидел Суворова.
Отец мой вышел к нему навстречу, провел его в гостиную
и представил ему мать мою и нас. Он подошел к ней, поцеловал ее в обе щеки,
сказал ей несколько слов о покойном отце ее, генерал-поручике Щербинине,
бывшем за несколько лет пред тем наместником Харьковской, Курской и Воронежской
губерний. Каждого из нас благословил снова, дал нам поцеловать свою руку
и сказал: «Это мои знакомые», — потом, обратясь ко мне, повторил: «О, этот
будет военным человеком! Я не умру, а он выиграет три сражения». Тут отец
мой представил ему родную сестру мою, трехлетнего ребенка. Он спросил ее:
«Что с тобою, моя голубушка? Что ты так худа и бледна?» Ему отвечали, что
у нее лихорадка. «Помилуй Бог, это нехорошо! Надо эту лихорадку хорошенько
высечь розгами, чтоб она ушла и не возвращалась к тебе». Сестра подумала,
что сеченье предлагается ей самой, а не лихорадке, и едва не заплакала.
Тогда, обратясь к пожилой госпоже, Суворов сказал: «А об этой и спрашивать
нечего; это, верно, какая-нибудь мадамка». Слова сии сказаны были
без малейшей улыбки и весьма хладнокровно, что возбудило в нас смех, от
которого едва мы воздержались. Но он, не изменяя физиономии, с тем же хладнокровием
подошел к столу, уставленному закусками, налил рюмку водки, выпил ее одним
глотком и принялся так плотно завтракать, что любо.
Читать дальше>>
